Я выйду сегодня из этих младенческих пут,
Серебряный кокон распутав, свободу восславив,
Я новую кожу осмыслю, и выберу путь,
Освоившись с телом, и только с душою не сладив.
И я перейду на один из чужих языков,
Возможно, забытых, с налетом столетий и пыли,
И выберу море, поскольку люблю моряков,
Особенно тех, что давно безвозвратно уплыли.
На пристани высмотрю имя того корабля,
Чей лоцман не спит, потому что хмелен и азартен,
Пройду за спиной у него, не касаясь руля,
Шепну пару слов – он поймет и отметит на карте.
Мой ангел-хранитель устанет меня укорять,
И сядет на палубе, грустно следя суматоху
Веселых матросов, приученных только терять,
Забывших свои имена, что не так уж и плохо.
Я тоже забуду, как прежнее тело звалось
И выберу имя большое, как море и скалы...
А, впрочем, зачем мне названье для глаз и волос -
Ведь душу мою нарекли, когда в мир отпускали.
Когда это было? В каких отдаленных мирах
В ячейке пустующей нежный лоскутик эфира
Завелся, чтоб одушевить шевелящийся прах,
И тело лепить, и учить обретению мира.
И маленький выдох Вселенной наполнил сосуд,
И новый младенец увидел мерцанье пустыни,
Где звезды – слепые волчата – волчицу сосут
И Млечным Путем истекают сосцы золотые...
И там мои братья, должно быть, из тех сорока
Придуманных тыщ, подпевающих Гамлету хором...
Испуганный ангел оттянет меня за рукав
От этой дыры, за которой космический холод.
Но полно, об этом уже говорили до нас.
Мой лоцман помедлит, и имя мое угадает -
Не это названье для жестов, походки и глаз,
А вечное имя души, что поет и страдает.
И выгнутся мачты, и палубу волны зальют,
Мой ласковый лоцман эпоху на карте отметит,
И сорок матросов неведомо как запоют,
И звездное эхо ответит, ответит, ответит...
