Светлана Лаврентьева
Бог идет по пустому Риму, Венеции, Барселоне, запускает дельфинов в каналы, оленей ведет на площадь, смотрит, щурясь от яркого света, из-под ладони: «Да, говорит, так проще, намного проще». Деревья стремятся на улицы рядом с парками, корнями пробуют хрупких бордюров грани. Лебеди красуются, ходят парами, и никто из них отныне не умирает. Мир становится прикосновением, звуком, запахом, цветочной пыльцой, кошачьими малышами. Солнце начнет с востока, закончит западом, ничего ему на небе не помешает.
На краю планеты, в бетонном своем убежище
человек - пиджак на плече, желваки под кожей -
следит за Богом в камеру, дышит бешено:
«Надо было
первым
все уничтожить».
Бог идет по пустому Риму, Венеции, Барселоне, запускает дельфинов в каналы, оленей ведет на площадь, смотрит, щурясь от яркого света, из-под ладони: «Да, говорит, так проще, намного проще». Деревья стремятся на улицы рядом с парками, корнями пробуют хрупких бордюров грани. Лебеди красуются, ходят парами, и никто из них отныне не умирает. Мир становится прикосновением, звуком, запахом, цветочной пыльцой, кошачьими малышами. Солнце начнет с востока, закончит западом, ничего ему на небе не помешает.
На краю планеты, в бетонном своем убежище
человек - пиджак на плече, желваки под кожей -
следит за Богом в камеру, дышит бешено:
«Надо было
первым
все уничтожить».
